Фотографии Кипра
Image is not available

Зима на Кипре

Image is not available
Arrow
Arrow
Shadow
RSS
 Статья с сайта Правмир
Портрет Художника Иконописец Владимир Любарский в советское время пришел в иконопись из светского искусства. Долгое время работал вместе с иконописцем Александром Соколовым, сейчас продолжает заниматься церковной монументальной росписью. Разработка богословской и художественной идеи росписи храма – одна из главных задач художника-монументалиста. О творческом пути мастера рассказывает Оксана Головко.

Художнику, который будет расписывать храм, нужно угадать пропорции, модуль изображения, как образы будут восприниматься верующими, которые смотрят на них. А потом художник принимается за работу и само церковное пространство начинает помогать.

– В этом проявляется некий момент соборности, – говорит Владимир, – когда ты как бы подключаешься к общему церковному мышлению. Любая концепция росписи храма – это и история человечества, история спасения, и вся жизнь человека в развитии. На восточной стене чаще пишут Благовещение, на западной – Страшный Суд (на самом деле не столько страшный, сколько желанный) или Успение – вторую Пасху. Трудно объяснить словами, но когда ты погружаешься во все это, тогда что-то толковое может появиться и можно избежать изображения шеренг святых – безразличных, формальных. Какая может быть формальность в этой системе храмовой росписи? Под куполом Спас Вседержитель, Небесные силы, праотцы, пророки, евангельские сцены, самый нижний ярус – святые. Нижний – не последний. Последний ярус – это мы с вами, члены Церкви, живущие сегодня. Образ всей Церкви, всей Вселенной, всего мира от начала до Второго пришествия.

Заработок, но не бизнес

Кроме стилизации в современной иконописи Владимира огорчает коммерциализация. Понятно, что иконописец живет за счет своего труда и получать деньги за него – нормально. Речь о другом, и началось все не сегодня.

– Где-то в 80-х годах одна знакомая порекомендовала меня в «Софрино», где она тогда работала. Я пошел туда, но после одной из приемок работы я понял, что больше не могу, лучше пойду дворником. Это было такое коммерческое предприятие, в котором об иконе как таковой речи не было вообще.

Владимир постоянно подчеркивает мысль, что церковный художник живет за счет своей работы, но при этом она не должна превращаться в заработок ради заработка, в бизнес. Тонкая грань, на которой трудно балансировать.

– Когда меня спрашивают, пошел ли кто-то из детей по моим стопам, я с облегчением говорю, что нет, и я бы не хотел этого. Заниматься церковным искусством нужно только тогда, когда ты точно знаешь, что ничего другого не хочешь и готов заниматься только этим. Иначе, когда человек воспринимает церковное искусство только как возможность заработать, то можно потерять что-то важное. Мне не хотелось бы, чтобы занятие церковным искусством воспринималось как одна из профессий. Да, иконопись дает возможность заработать на хлеб насущный, но в то же время это и нечто большее. Когда мы только начинали заниматься иконописью, все, связанное с Церковью, было под запретом и, соответственно, не стимулировалось никакими материальными благами. Мы, конечно, зарабатывали на жизнь себе и семье, но мыслей превратить это в бизнес не было. Вместо этого было то самое горение, понимание важности выбранного дела.

Вспоминаю, как мы расписывали один храм на Западной Украине тогда, в советское время. Это было, действительно, общим делом. Настоятель на своих стареньких разбитых «Жигулях» возил известь для штукатурки, деньги собирали прихожане, всем миром. Настоятель не давил своим авторитетом, спокойно говорил: «Я в этом ничего не понимаю, делайте, как знаете». Для нас это была именно работа для Церкви, а не желание побольше получить. 

Сейчас ситуация изменилась, давно нет идеологического гнета. Но возможность свободно заниматься церковным искусством и порой довольно неплохо зарабатывать в некоторых случаях идет не на пользу этому искусству. В таких случаях оно превращается в коммерцию, отсюда – конкурентная борьба, попытки угодить заказчику. А заказчику порой нужна «красивость» – то, чем категорически нельзя подменять красоту.

Красота – одно из имен Божьих. Ее отблески – в реалиях здешнего мира, и уж тем более, говоря о Горнем мире, нельзя обходиться красивостью. Потому Александр Соколов и говорил, что заказчика надо воспитывать.  На вопрос о том, как будет развиваться церковное искусство дальше, не произойдет ли спад интереса к нему, и люди перестанут строить храмы, и, соответственно, церковные художники станут не особо нужны, Владимир Любарский отвечает так:

Думая об этом, я всегда колеблюсь между необоснованным оптимизмом и пессимизмом осведомленного человека. Да, оптимизм с бытовой, житейской точки зрения не обоснован, но он опирается на нечто другое, то, что больше житейски-бытового. Мы говорим о церковном искусстве, то есть искусстве Церкви. А она – больше всего того, что мы, люди, в нее привносим.  Церковный художник – это не просто тот, кто расписывает храмы, а тот, кто пытается по-настоящему войти в Церковь. Снова тот самый путь. 

Понять, кто ты, можно только в Церкви

Выпускник худграфа, Владимир в юности пытался найти свое «я» в творчестве, но однажды уперся в стену. 

– Это был некий духовный тупик. Писать дальше пейзажи и натюрморты я не мог, – рассказывает художник, – и мне стало ясно, что пока не пойму, кто я, мне нечего сказать в живописи. И я бросил писать творчески, на жизнь зарабатывал тем, что работал в кинотеатре, рисовал афиши. И искал себя. Сначала пошел в синагогу, купил там Сидур – иудейский молитвенник. Оказалось, это не то, что мне нужно, и не то, что дает ответы на мучившие вопросы.В то время крестились многие из окружения Владимира, но он относился к православию настороженно – слишком уж пугали категоричные неофиты.  В некоторых ситуациях неофитская категоричность и безапелляционность отталкивала. Я еще не знал, что мне вскоре предстоит переболеть этой болезнью в полной мере. Но во всех вновь обращенных привлекало горение посвященного в Тайну. К тому времени я уже прочитал Евангелие на русском языке, и это произвело на меня очень большое впечатление. Меня потрясло, что в Евангелии ближними могли быть все, вне зависимости от национальности, социального и прочего статуса. Ни эллина, ни иудея, все братья, над всем самоотверженная братская любовь и величайшая Жертва. Не корысть, не выгода, не карьера… 

Вскоре близкий друг пригласил поехать вместе с ним к отцу Димитрию Дудко. Когда он вышел, я даже не помню, о чем мы с ним говорили, помню, что какого-то особого впечатления на меня не произвел. Когда мы собрались уходить, он всех благословил, а мне сказал: «Ты некрещеный, я не могу тебя благословить. Но можно я дам тебе братское целование?» Помню прикосновение его мягкой, пушистой бороды… Вскоре я крестился. 

Именно после крещения в 1980 году Владимир понял, что в искусстве, в творчестве его интересует именно иконопись и больше ничем заниматься он не хочет. 

После того, как я крестился, меня перестало привлекать светское искусство. Мне казалось и кажется сейчас, что в Церкви личностное начало может проявиться значительно более верно, потому что только через это можно понять, кто ты на самом деле. Пока ты не понял этого, то всякие псевдо-«я» – они соблазняют, мешают найти себя и свою дорогу по-настоящему. 

Чему нельзя научиться по книжкам

Тогдашний духовник благословил Владимира идти учиться у Александра Лавданского, с семьей которого дружила семья Любарского.

Он многому научил меня в том, что касается работы. Но самое большое впечатление произвела на меня его личность. Бескорыстный, не имевший профессиональных секретов, готовый поделиться и принять любого, как родного. Еще у него было горение. Все иконописцы того призыва горели. Каждый по-своему. Кто-то тихо и умиленно, кто-то строго и аскетично, а кто – бурно выплескиваясь через край. При общей установке следовать образцам, именно горение выявляло в работе индивидуальность каждого.

Позднее Владимир много работал с иконописцем Александром Соколовым:

Во многом наши взгляды на труд иконописца идентичны. Мне нравится его формулировка, когда он говорил об иконе, используя японский термин «до» – путь. Он говорил «икона-до», путь иконы. У японцев это термин с очень широким диапазоном значений. Когда переводили Евангелие на японский язык, не могли найти аналог слова «благодать» и перевели как «до». Пути невозможно научиться по книжкам, при этом важно смотреть на ориентиры, которые оставили другие люди. А дальше, как пел Высоцкий, надо выбираться «своей колеей». Когда мы начинали, не было такого изобилия образцов, когда все иконы доступны и можно любую взять как образец. И у нас не возникало постмодернистского соблазна и возможности спрятать какую-то пустоту за стилизацией. Сейчас есть большой соблазн стилизации, а она, мне кажется, очень губительна для иконы.  Вы знаете, это как истинная молитва. В молитвослове у нас есть молитвы, которые можно условно разделить на четыре типа – богословие, благоговение, покаяние и прошение. Их можно произносить формально, при этом выразительно, ритмично, приятным тембром. Любая же истинная молитва – та молитва, которая вышла из сердца. И те молитвы из молитвослова как раз вышли из сердца, они могут указать нам путь, по которому идти. Путь без таких указателей тоже невозможен. Мне приходилось видеть немало экспериментов в иконе, когда из нее буквально вылезала самость автора, а она должна быть вторична. Причем это не исключает авторского «я», ведь иконопись – это беседа с Богом, а в беседе не может быть одного участника. Поэтому личность обязательно должна присутствовать. Но совсем не самость, а для того, чтобы было не мнимое «я», а подлинное, нужно идти по своему пути. 

Дышать, как древний мастер

Если в Средние века в диалоге Бога и человека главный акцент делался на Боге, то в эпоху Возрождения его перенесли на человека. Со временем ситуация усугублялась, до тех пор, пока Первое Лицо этого диалога не забыли и человек не начал говорить сам с собой, ему важным стало именно самовыражение, эта «самость» – одна из главных определяющих авангарда. В СССР человек уже настолько задыхался, во-первых, просто в безвоздушном общественном пространстве; во-вторых, потому, что внутри себя он не мог разобраться, где его подлинное лицо, что вновь возник интерес к диалогу, когда поколение 40-х годов стало активно поворачиваться к вере. В иконе советского и постсоветского времени мы, можно сказать, прошли ускоренными темпами этот путь от «Средневековья» до «авангарда». Сначала это было безусловное копирование, когда некоторые утверждали, что вообще нельзя ничего изменять в образце. В итоге – пришли к тому, когда порой теряется грань, где – проявление подлинного религиозного чувства, а где – бесплодное самовыражение.  Кажется, это говорят китайцы – для того, чтобы скопировать мастера, нужно не просто иметь такие краски, такую кисть, как у него, а занять в пространстве такое положение, которое он занимал. Когда художник копирует или стилизует под, скажем XIV век, XVI – представьте себе мастера того времени. Он поработал, вышел из храма, сел в машину и поехал со скоростью 120 километров в час. Странно звучит, да? Я бы еще дополнил китайскую мудрость: художник должен и дышать так, как дышал тот, кого он хочет скопировать. Лучше всего дышать в своем темпе. 

Время сомнений и подлинный путь

Именно иконопись, церковное творчество помогло Владимиру остаться в Церкви, когда после неофитского восторга пришло время сомнений.

Помню, как однажды, в девяностых, в Скорбященской церкви на Ордынке, я стоял на службе, смотрел в затылки людей и очень хотел уйти, отделить себя от Церкви. Слава Богу, этого не произошло. Просто в неофитский период, когда я все сглатывал, не разжевывая, я заглотил то, что, как потом понял, было несъедобно и к природе Церкви, к христианству не имело никакого отношения. Например, сектантское мышление, неприятие другого человека: если ты не с нами, то ты мало того, что ты против нас, а ты уже просто одной ногой в аду, в отличие от нас.  И как раз работа над церковными росписями меня очень поддерживала, я начинал как раз нащупывать свой путь и понимал, что это мое. Так что причастие и работа – то, что укрепляло в вере. В этот трудный для меня момент жизни меня поддержал Александр Соколов. Слава Богу, я сумел отделить от Церкви то, что к ней, по сути, не имеет отношения и что в нее приносим мы, люди.  Восьмидесятые, девяностые годы – это неофитство всей страны. Да, было много надежд, перспектива представлялась очень многообещающей. Мне кажется, что и сами мы не слишком оправдали собственные надежды. Что будет дальше – трудно сказать. Кроме того, что Церковь, несмотря порой на наши усилия, будет стоять и «врата ада не одолеют ее» (Мф. 16:18).

 

Back
Category List
Росписи Храма святой Параскевы
Росписи Храма святой Параскевы
Росписи Храма святой Параскевы
Росписи Храма святой Параскевы
Росписи Храма святой Параскевы
Росписи Храма святой Параскевы
Росписи Храма святой Параскевы
Росписи Храма святой Параскевы
Росписи Храма святой Параскевы
Росписи Храма святой Параскевы
Росписи Храма святой Параскевы
Росписи Храма святой Параскевы
Росписи Храма святой Параскевы
Росписи Храма святой Параскевы
Росписи Храма святой Параскевы
Росписи Храма святой Параскевы
Росписи Храма святой Параскевы
Росписи Храма святой Параскевы
 
 
Powered by Phoca Gallery